?

Log in

No account? Create an account

Предыдущие 10

3 апр, 2022

(без темы)

Ещё один довоенный привет. Вчера получила на руки. Это самая красивая книжка на основе моего текста. Артбук – составная часть проекта нидерландской художницы Аники Шварцлозе, который был посвящен моему родному городку Копейску. Осенью 2019 года на Индустриальной биеннале в Екатеринбурге Аника представила экспозицию, где художественно осмыслила локальную шахтёрскую цивилизацию, которая к данному времени уже перестала существовать (уголь выработан, шахты закрыты).

Так мы с Аникой и познакомились, правда, уже заочно, через скайп. Её заинтересовал рассказ «Камнецвет и тёмный углекоп» о моей детской одержимости: « С «красотой» была связана и моя страсть под кодовым названием «камушки». Конечно, в первую очередь виной всему была их таинственная и, что не менее важно, мало подвластная времени красота. Они оказались сильнее всего, что нас окружало, и намагнитили мою жизнь до того, чтобы повернуть ее не в ту сторону, совсем не в ту — по крайней мере, с точки зрения регламентирующих мир правил рациональности.

Особенно завораживали в детстве полупрозрачные кристаллы: горный хрусталь, аметист, исландский полевой шпат, который, если приложить его к печатной строке, удваивал изображение. Вся эта нежная слоистость, целые туманные миры, упрятанные внутрь безупречных граней. Бывало, смотришь и не налюбуешься. Медленно поворачиваешь камень на свету, а игра бликов высвечивает новые подробности путешествия. Именно путешествия, потому что просто смотреть было мало, хотелось стать такой же маленькой, как Карик и Валя из замечательной книжки Яна Ларри, и каким-то образом попасть внутрь той волшебной страны, которая за гранями кристалла начиналась.

А ведь были еще сеточки рутила — неоспоримое доказательство существования моих крестных фей — запечатленный на века взмах волшебной палочки, когда золотые нити прошивают насквозь кристалл хрусталя и остаются в нем застывшим взрывом». (целиком рассказ здесь: https://magazines.gorky.media/nov_yun/2013/5/kamneczv..)

Аника использовала рассказ для второго этапа проекта – фильма «Unearth», в котором архивные материалы сочетались с интервью и пейзажными съемками, сделанными в Копейске. Фильм был отобран отобран для показа в программе «Короткий и средний метр» Международного Роттердамского кинофестиваля: https://iffr.com/en/2021/films/unearth-–-in-between-s..
И вот теперь рассказ переведён на английский и стал основой артбука, совершенно чудесного, на мой взгляд. При съёмках ролика использованы руки и кольца поэта Кати Симоновой. И конечно удивительно видеть знакомые с детства места в таком оформлении))





Кто тут? Не муз ли, вкуса друг?


Опубликовано в журнале Знамя, номер 3, 2022

Татьяна Риздвенко. Ротонда-трип. История одного проекта // Волга. — № 11–12. — 2021.

 

Повесть Татьяны Риздвенко возникла на перекрестке-слиянии трех полноводных потоков: любви к истории и пейзажу среднерусской полосы (главным образом Тверской, Костромской и Нижегородской областей), любви к искусству (автор закончила худграф Московского педагогического) и культе дружбы, который сродни чувству «лицеистского братства», пронесенного через всю жизнь Пушкиным.

Герои повести, бывшие однокашники с художественными дипломами, часто выезжают компанией на пленэры в Подмосковье и однажды попадают в усадьбу Никольское-Черенчицы, родовое гнездо архитектора Николая Львова, одного из самых ярких представителей Русского Просвещения XVIII века, друга и родственника (по жене) поэта-вельможи Гаврилы Державина. В тверской глуши, почти в лесу, их взгляду предстает здание «удивительной легкости, стройности, парящей красоты» — храм Воскресения Господня, построенный Львовым в форме ротонды. В нижнем ярусе — усыпальница архитектора и его обожаемой жены Марии Алексеевны, разоренная после революции. Ротонда и сейчас не в лучшем состоянии, хотя находится на территории музея-заповедника.

Львова называют «русским Леонардо». Он был в России проводником идей палладианства, архитектурного стиля раннего классицизма, имеющего в основе античное наследие. Изобрел и применял на практике прогрессивный способ землебитного строительства. Разработал проект устройства первых почтовых станций и написал либретто к опере «Ямщики на подставе». Публиковал и редактировал древнерусские летописи, переводил с итальянского архитектурные трактаты, проводил изыскания в области геологии, ботаники, ландшафтного, как сейчас говорят, дизайна. Был счастлив в дружбе (принадлежал к кругу Державина) и в семейной жизни, воспитал пятерых детей. «Гений вкуса, любимец муз, эстет, красавец».

Сочетание масштаба личности Львова и практически полного отсутствия у него посмертной славы становится причиной того, что друзья решают учредить свой «L-project» — досконально познакомиться с его архитектурным наследием, до конца не атрибутированным, прояснить темные места биографии. Может быть, сделать сайт по результатам своего «культурологического исследования», выставку картин и графики из львовских мест, макетов построенных им зданий. Писательница Татьяна, от имени которой ведется повествование, берет на себя «литературную часть».

К повествованию, содержащему, по признанию автора, признаки «историче­ского детектива, с элементами байопика, с выходом в метафизику», неожиданно плюсуется и призрак литературной мистификации. Повесть начинается с того, что главная героиня, та самая Татьяна, решает отправить на конкурс сочиненный ею рассказ «Ротонда» не под своим именем. Она придумывает вымышленного автора «Евгению Рождествину из Балашихи», которая потом материализуется и начинает действовать самостоятельно.

«Фамилия Рождествина практически моя собственная, переведенная с украинского», — сообщается нам вначале. Для чего же такой композиционный кунштюк? Не излишество ли он в архитектонике повествования? Нет. Через систему отражений «реальный автор — писательница повествователь текста Таня — лжеавтор Евгения Рождествина» вводится глубинная тема повести: тема созидающего творческого начала, ренессансного ощущения радости творческого труда. Это духовод, позволяющий пропустить через личность современного человека в единстве и архитектуру русского палладианства, и среднерусский пейзаж, с которым она гармонически нерасторжима, подключиться к львовскому эйдосу, выразить его не кистью, как друзья-художники, но словом.

Умение передать радость бытия — отличительная черта прозы Риздвенко. Она не стесняется женской оптики, рифмуя процесс письма с шитьем джинсов на уроке труда, со сбором смородины, где «последний куст был такой плодоносный, такой тяжкий, обремененный, что в памяти всплыли муки и побочки грудного вскармливания». Таня, альтер эго автора, собирает ягоды «бережно, с женской солидарно­стью на кончиках пальцев». Переработка летних даров и шлифовка «Ротонды» идут параллельно. «Я сделалась пуста, как куст, и полна одновременно». «Выпотрошенная, выжатая, обескровленная красная смородина; мы были с ней чем-то похожи».

Семантика «женского — эротичного — плодоносящего», залог гармонизирующего начала создаваемого автором мира, связывает «быт» с «бытием». Не только в повести, но и в романе «Пан» (2020), тоже посвященном искусству, и в небольших текстах, рассеянных по периодике. В рассказе «Второй подход» (2015) Риздвенко сопоставляет процесс создания этюда с натуры с описанием полового акта в «Сексе» Дмитрия Липскерова. Героиня же «Ротонды-трипа» Таня вступила в «тайный, почти интимный, сговор» с тверским пейзажем и, как рыбак, «вытащила, выловила “Ротонду” в этом прекрасном старинном пространстве, прикормив ее — чем? — мыслями, хождением под кущами, всеми касаниями, физическими и не только».

Череда дружеских застолий, которые для «родственных во эстетике душ» всегда — «флешмоб взаимопонимания, <…> парад предвкушений», пир духовный — один из лейтмотивов повести. Это эллинская (вспомним палладианство творений Львова) полнота бытия, не купированная навязанными аскезами. Здесь «смена обстановки, девственные гостиничные простыни», «саккумулированная в поездке поэтическая энергия», «Никольское-Черенчицы в штриховке дождя», «невыносимая мужская красота хозяина усадьбы» дает возможность супругам с многолетним стажем высекать «вольтову дугу» страсти. Здесь рисуют не только на холсте и бумаге, но «армянским и ставропольским коньяком по розовому шелку внутренностей», «по звездам, соединяя их в новые созвездия».

Таня исследует образ своего героя не как ученый-архивист, — скорее, как влюбленная женщина («Хорошее топливо — интерес женщины к мужчине»). Чтобы приблизить его из исторического далека, она первым делом избавляет Львова в воображении от шлафрока, бархатных панталон, кюлот и белых чулок. Его «сухощавое, гармонично сложенное тело» и «прекрасное, умное лицо» становятся источником эротических фантазий во время бессонницы. Через этот смелый эпизод вводятся и вольные рассуждения самого Львова о женской красоте, рассмотренные на примерах живописи Рубенса, Тициана, Франса ван Мириса.

Точнее всего причину одержимости личностью Львова для тех, кто спустя 200 лет попадает под его обаяние, формулирует экскурсовод-фанатик Саша: «Да просто он созвучен, современен нам психическим укладом! Такой хорошей торопыже­стостью. Жадностью до жизни. Взведенностью… Он жил проектами. Кто еще в XVIII веке жил проектами? Ломоносов… Новиков… Болотов. Причем проектами разноплановыми! Бесконечно значимыми и важными! Созидательными. Просветительскими».

Риздвенко играет разными жанровыми подходами, не отказывая себе и в удовольствии разместить на страницах повести потенциальную рецензию. Сделано это не без тонкого юмора, но нельзя не согласиться, «что автору удалось развернуть свежую, живую интригу вокруг событий более чем двухсотлетней давности, завязанной к тому же на архитектуре». Да, в тексте прекрасно «обошлись с исторической основой, хирургической ниткой (рассасывающейся) сшив ее с современностью». От себя заметим: «прыжки во времени», «изящная игра в детектив», «обманки, капканы, разложенные в ткани повествования» — это далеко не все. Текст — многоуровневый, его можно рассматривать и как травелог, как путеводитель по среднерусской полосе. Но самое ценное в нем — живая, глубинно-эмоциональная связь между людьми XXI века и их далекими предками. Риздвенко удалось в каком-то смысле восстановить непрерывность исторического развития России. И обнаружить в затерянной в глуши Ротонде, Храме солнца, как аттестовал его создатель, сокровище бессмертия.

Метки:

Для портала "Культура Урал"

«Что это теперь значит хорошо?»
«Оптимистическая трагедия» «Коляда-театра» по пьесе Всеволода Вишневского

В детстве я плакала над этим стихотворением:
Валя, Валентина,
Что с тобой теперь?
Белая палата,
Крашеная дверь…
Оно казалось красивым и страшным. Загадочным.
Но в крови горячечной
Подымались мы,
Но глаза незрячие
Открывали мы…
Чувствовался в нём тёмный, не до конца ясный ребенку середины 70-х смысл. Хотя призраки, встающие за строчками, отчасти были ещё привычны. Но слишком ярким и контрастным для выхолощенного уже тогда официоза оставался текст. И крестик этот непонятный «золочёный, маленький», который «не съест».
Именно строки «Смерти пионерки», написанной Эдуардом Багрицким в 1932 году, почти первое, что звучит в спектакле «Коляда-театра» «Оптимистическая трагедия». Стихотворение читает Комиссар – хрупкая Василина Маковцева. А призраки уже здесь: их на сцену выкатил морской прибой, непонятно как созданный Колядой из 10-литровых пластиковых бутылок для офисных кулеров.
В них ещё воткнуты охапки красных гвоздик, цветка революций и похорон. Позже Сиплый (Сергей Фёдоров) и Вайнонен (Игорь Баркарь) раздвигают их, как заросли придорожной травы, как завесу мифа, сквозь которую должна просочиться к нам, потомкам, живая человеческая история.
Если проследить, даже бегло, историю постановок «Оптимистической трагедии», то видно, как по мере смены вех режиссёры избавлялись от неуёмного пафоса её создателя, будто переводя на доступный новым поколениям язык весь этот «рев, подавляющий мощью и скорбью дочеловеческие всплески вод, рождающих первую тварь…». Решение Коляды идеально: и «Смерть пионерки», и «Оптимистическая» писались в 1932 году и сохранили всю «нерастраченную магию гибельного романтизма и утопических надежд» того времени.
Вот только строки Багрицкого сразу же переводят действо, разворачивающееся на сцене, в интимный, личный план. Партия любви Алексея (Евгений Корнильев) и Комиссара становится второй ведущей после партии хора. Когда Всеволод Вишневский писал свою трагедию (жанр, кстати, по определению не существующий в государстве победившего социализма), то ориентировался на древнегреческие образцы, и хор, как коллективный персонаж, у него присутствует. «Матросский полк, прошедший свой путь до конца», до смерти, весь в белом, на «древней дороге», когда «сверкает весь рельеф земли».
Коляда, настоящий мастер воссоздания народной стихии (вспомним хоть «Бориса Годунова»), свой хор выводит на сцену в телагах и тельниках, обмотках из эластичных бинтов. Детали ранят узнаванием: тёплые платки-паутинки на женщинах и газовые косынки наших бабушек. Железные кружки и безнадёжные куски хозяйственного мыла, которые строгают тупым ножом. Моральный кодекс строителя коммунизма, снятый будто со стены пионерской комнаты моего детства, в который зябко кутается теперь Комиссар. Прячет под ним свою вуалетку, шёлк платья, жемчуг бус, по другую сторону от нагана к её ремню пристёгнута детская игрушка. Кодекс – смысл жизни, инструмент заклинания хаоса, щит от экзистенциальной пустоты, способ перекодировки быта в бытие. Люди, которых нам, казалось бы, уже не понять, которые умирать за идею умели лучше, чем жить.
Тихо подымается,
Призрачно-легка,
Над больничной койкой
Детская рука.
Прямой диалог с потомками основа структуры «Оптимистической трагедии».
«…Первый (рассматривая пришедших на трагедию). Кто это?
Второй. Публика. Наши потомки. Наше будущее, о котором, помнишь, мы тосковали когда-то на кораблях…»
Возможно, попытка сразу взглянуть на историю сквозь временной тоннель гарантировала, кроме прочего, долгую жизнь пьесы. Коляда момент о(т)странения усилил: в финале все герои, восстав, собираются для коллективного фото, и первые ряды селфят присутствующих на допотопные фотоаппараты. Чииииз, пришедшее поколение, «полк избавляет вас от поминок». Но и напоминает о вопросах, которые ещё в самом начале задаёт Алексей: «Нет, ты мне скажи, что это теперь значит хорошо?». Сегодня, когда я пишу эту заметку, война снова дала о себе знать. «Акт первый. «…Шум человеческих деяний, тоскливый вопль «зачем?»; неистовые искания ответов…»

https://uralcult.ru/persons/theatre/i137343/?fbclid=IwAR09ZiCjA7dkxrdFgzKakd2KmokuMVYyUsoOwI9SSd-xLs-BKPZ-GaQgi58

29 янв, 2022

Кулинарные курсы счастья

(История в пяти открытках (Вещь №2, 2019))

Из Москвы она нам не писала. Только из путешествий и эмиграции. Сначала из Берлина. Лера перебралась туда, когда в Коломне умерла её бабушка. «Она всегда чувствовала,– говорит,– что я должна приехать. И всегда к моему приезду были блины». Блины со сметаной, блины с вареньем, блины с мёдом. Любовь, которую наши немногословные бабушки умеют выражать так просто и естественно с помощью еды. Каток и коньки зимой, велосипед летом. В рассказах Леры бабушкина Коломна всегда приобретала (или мне так казалось) черты немножко лубочного русского рая.

Из Берлина, где Лера устроилась программистом, она сообщала: «Я украла книжку в лавке букиниста «Der Tod inVenedig». Я покупаю газеты, я покупаю немецкие газеты из эстетических соображений, из-за платонической любви к Гутенбергу. От вожделенья я учусь читать». Обычно открытки адресовались Иванову. Они дружили ещё до меня. Всегда капиллярная синяя ручка и по-эстетски печатные буквы. Иногда Лера мельчила, буквы выплёскивались за край листа, и я вспоминала её захлёбывающуюся манеру говорить, почти не оставляющую пауз для собеседника.
Читать дальше...Свернуть )

4 дек, 2021

"Коляда-театр": 20 лет любви (портал "Культура Урала")

Меня часто спрашивают – не работаю ли я в «Коляда-театре». Как будто для того, чтобы писать о ком-то (чём-то) часто, нужно обязательно быть на ставке. Не вся же любовь за деньги, товарищи.

Я не видела легендарных «Ромео и Джульетты», «Корабля дураков», «Полонеза Огинского», поставленных ещё на сцене Свердловской драмы. О чём жалею до сих пор. Для меня «Коляда-театр» начался в 2003 году с «Клаустрофобии» по пьесе Константина Костенко. Играли они тогда в помещении «Театрона» на улице Розы Люксембург. Мощная, страшная пьеса, за открытыми настежь окнами осень, и вдруг сквозь сумерки проносится зажжённый факел… В 2004 театр получил подвал на улице Ленина, и начались чудеса на крошечном пятачке сцены. «Ревизор», «Мадам Роза», «Птица Феникс»… Я и о театре начала писать только благодаря им, пытаясь разобраться – чем же здесь завораживают зрителя? В каком-то смысле «Гамлет», «Король Лир», «Букет», «Землемер», «Вишнёвый сад», «Маскарад», «Концлагеристы», «Женитьба», «Борис Годунов», «Фальшивый купон», «Оптимистическая трагедия» стали вешками и моей личной истории. Я и оглянуться не успела, как уже не представляла своей жизни без этого театра, без «Коляда-Plays». Николай Владимирович умеет втянуть в свой круговорот все живое вокруг, воспитывая не только драматургов, актёров, режиссёров, но и критиков.

Существовать с такой энергетической громадой «здесь и сейчас» – отдельный урок. Коляда не зря любит Шекспира. Накал его страстей и жизненной силы оттуда. К нему вполне применимо редко употребляемое сейчас выражение «человек Возрождения», «универсальный человек», «полимат» – то есть тот, «чьи интеллектуальные способности, интересы и деятельность не ограничены одной областью знаний и единственной областью их применения, а также индивид, добивающийся ощутимых практических результатов по всем направлениям». Выдающийся писатель, драматург, режиссёр, бизнесмен, рекламщик и маркетолог, каких поискать, мудрый учитель, психолог. Рядом с таким «мультипотенциалом» часто коротит, и это нормально, может и опалить, и током дёрнуть, важно держать правильную дистанцию. Но покажите мне ещё одного директора частного театра такого уровня, способного без шуток встать на выдачу пальто в гардеробе или покупающего своим артистам квартиры, приговаривая «в гробу карманов нет»?

Он утопист, понимаете? Коляда создал своё государство в государстве: нынешний театр на Ленина, 97 – столица, школа уральской драматургии, актёрский и режиссёрский курс в ЕГТИ – отдельные, но крепко связанные друг с другом области. Управляется всё мудро и просто, вопреки неразберихе, творящейся вокруг. «Распределение благ происходит по потребностям обитателей, а труд является всеобщей обязанностью». «У меня работают все, – смеётся, – актёры, кролики в фойе, рыбки, черепашки, попугайчик вот только сдох». А если серьёзно: талантливого здесь поддержат, слабого, бедного, старика не обидят, каждому дадут по способностям и по труду, а то и авансом. Такое место, что ли, Урал, для утопий благодатное. Только на моей памяти их случилось две: отряд «Каравелла», ставший продолжением книг Владислава Крапивина, и разветвленная система Коляды, базовая установка которой не только пристальное внимание к «маленькому человеку», но и любовь к нему.

24 ноября перед спектаклем «Рогатка», блестящей дипломной работы студентов ЕГТИ, мы разговорились в фойе с женщиной, учёной-археологом, давней поклонницей Коляды.

«Я ведь, – призналась она, – с мужем из-за этого театра развелась. Точнее, это стало последней каплей. Мы туда впервые пришли ещё в подвал, на «Мадам Розу». И первое, что я сказала, мол, когда на пенсию пойду – буду здесь билетёром работать, потому что вот эти табуреточки, половички… А муж у меня весь из себя эстет. Я вижу – он ходит, и весь такой в недоумении. В том спектакле Ягодин играл, Зимина, у них были разноцветные парики, они постоянно курили, и дым шел в зал, а стулья там были китайские, самые дешёвые. И когда мы вышли, меня переполняли впечатления, потому что такого театра я ещё никогда не видела, а мне мой попутчик говорит: “Там были такие позорные, дешёвые стулья, и так накурено”. Я даже не стала ему ничего объяснять, диалог был бесполезен».

В общем, и я ничего не объясняю. Просто в очередной раз признаюсь в любви. Думаю, важно это сделать здесь и сейчас. 20 лет – цветущий возраст! Многие лета!

https://uralcult.ru/persons/theatre/i132747/

Журнал "Новый мир". 10/2021

Елена Соловьёва
Россия. Наши дни


Николай Коляда. Бери да помни. Сборник рассказов. Екатеринбург, Некоммерческое партнёрство «Коляда-театр», 2021, 408 стр.

Романы и повести Николай Коляда никогда не писал, но все его рассказы и пьесы имеют один общий хронотоп – «Россия, наши дни». В сборнике «Бери да помни» возникает дополнительная детализация: в предуведомлении сказано, что писатель придумал «город Дощатов, где живут люди, чьи судьбы всегда пересекаются» . Это 18 рассказов, написанных в 2019-2020 годах и дающих широкомасштабную картину провинциальной, принципиально провинциальной, России – нечто средне-арифметическое между районным и областным центром. Обобщающий символ-крепость этой «Рассеи» вовсе не башни московского Кремля, но театр – пусть небольшой, пусть клуб при ДК – потому что без него мир Николая Коляды, автора 124-х пьес и создателя одного из самых известных нестоличных театров, немыслим.

Никаких иллюзий насчёт родины и соотечественников автор не испытывает, слишком хорошо знает их. «В городе всё принадлежало комбинату: магазины, парикмахерские, рестораны – оба. Ну, как бы не комбинату, а тёще директора принадлежали рестораны, сестре замдиректора комбината – три магазина, брату главного управляющего – по мелочи другое, ну, и всё остальное – так же. Все это знали, и все этим были довольны, а точнее – всем это в городе было пофиг: в России живём, воруй дальше, разделяй и властвуй».

В рассказе «Студия перевоплощения» мэр города тоже не вносит свой ресторан в налоговую декларацию за год, общественность в курсе, но особо не ропщет: «Ну, мэр, всё-таки. Ему можно. Он наш кормилец и поилец». Формула «В России живём» оправдывает многое: здесь и честные предприниматели вынуждены уклоняться от налогов, здесь в ходу поговорка «Бей своих, чтоб чужие боялись». Здесь пугают иностранцев фразами «Можем повторить!» и «Спасибо деду за победу!», но здесь же «когда вдруг беда какая, все вдруг становятся сердобольными и нормальными, вменяемыми» . Однако, как замечал уральский литературовед Наум Лейдерман еще в середине девяностых, анализируя раннее творчество Коляды, «политика находится где-то сбоку, на периферии или вообще “за кадром”».

В текстах сборника социальная раскадровка тоже скорее фон, предполагаемые обстоятельства, в которых живут и решают проблемы обычные «маленькие люди»: водители, студенты техникумов, разносчики пенсий, скромные индивидуальные предприниматели, рядовые сотрудники банков, шиномонтажек, ЖЭКов и «Пятёрочки», артисты провинциальных театров, преподаватели провинциальных вузов и всеми забытые старики. Перед нами постсоветский человек, имеющий в историческом анамнезе прививку секулярного сознания и дикого капитализма, в общем-то не рефлексирующий над тем, что существует во времена глубочайшего кризиса идеологий.
Герои Коляды живут как могут, мечтая, чтоб у них «красиво было», хотя вокруг «барахло одно», а образцы для подражания, не мудрствуя лукаво, выуживают из информационного шума. «Сейчас маркетинг правит миром, надо всегда стремиться к совершенству», – поучает товарок-сотрудниц директор парикмахерской Аня Бердюгина, открывшая на первом этаже полувековой хрущёвки, на месте хлебного магазина, «Студию перевоплощения Милены Боярской».
Читать дальше...Свернуть )

4 окт, 2021

Константин Итунин: «Я обожаю свою обычную жизнь»

Константин Итунин – актёр «Коляда-театра», где проработал 15 лет. Этот высокий, удивительно пластичный артист органичен как в комических ролях (Андрей «Не включай блондинку», Персицкий «12 стульев», тамада Игорь «Зелёный палец»), так и в трагедии (Раскольников, Гамлет «Гамлет и ещё одна Офелия»). Параллельно Итунин снимается в кино. Хорошем кино. Ему посчастливилось работать с Сергеем Лозницей, Александром Велединским, Игорем Твердохлебовым. В новом фильме Алексея Федорченко «Последняя «Милая Болгария» ему досталась роль Семёна Курочкина, альтер эго Михаила Зощенко.

– Костя, это ведь не первая твоя крупная роль у Алексея Федорченко?

– Мне повезло. Я снимался у него в нескольких фильмах, большей частью в эпизодах. В «Ангелах революции» нас, меня, Антона Макушина, Сашу Кучика, Чопчияна, в реке топили. Задача была выходить подольше и сделать взгляд понаглее. В «Войне Анны» я был печником. Первая главная роль – короткометражка «Дышать», она потом взяла приз «Золотая Панда» на кинофестивале БРИКС. Там в одном эпизоде я лежал в проруби в ледяной воде. Это был февраль, я был, конечно, в специальном костюме, но всё равно холодно, ассистентка мне кипяток заливала за шиворот. Лёд тонкий, палатку нельзя поставить, и палатку сделали из всей съёмочной группы: вытащили меня из воды, налили коньячку, обступили и согревали своим теплом. И вот ещё тогда, на съёмках, Алексей Федорченко сказал, чтобы я готовился к «Последней «Милой Болгарии», волосы отращивал.

– Роман заставил прочитать?

– Меня никто ничего в жизни не заставлял, начнём с этого. Но я сам прочитал книгу, два раза, и понял, что это моё. Я понимаю, насколько можно погрузиться, в себя уйти.

– А биографией Зощенко отдельно интересовался?

– Конечно. Мне кажется, что он был скромный. Нравился женщинам. Когда я увидел, какой он красавец, то подумал, что мне его, похоже, играть не надо. Потому что он, правда, красивый мужик был. С чёрными бровями, миндальными глазами. Я был бы женщиной – посмотрел бы на такого. На красивых людей всегда хочется смотреть, хочется с ними разговаривать. Да когда ещё и умный. Да, я думаю, он пользовался вниманием. И не думаю, что он был беспросветно несчастный, свою радость от жизни он тоже получил. И потом у меня не было задачи сыграть Зощенко, Федорченко мне ее не ставил, и я себе такую задачу не ставил.
Читать дальше...Свернуть )
– А как Федорченко работает с артистами?

– Мне показалось, что он мне доверяет. Единственное, что он мне говорил: «Мне нужна твоя оценка здесь. Мне нужно, чтобы ты этот момент оценил, оценил это событие». Или было у него такое замечание: «Костя, это не театр, давай подужми». Кино это совершенно другое искусство, другие приспособления, по-другому надо работать. Мягче гораздо. В театре надо всё равно подкручивать. Поднажать: ты на сцене, большие расстояния между тобой и зрителем. Чуть-чуть, но преувеличить, поярче сделать. А тут надо всё подужать, потому что иначе выйдет фальшь. Когда мы смотрим кино, мы не хотим смотреть, как артист играет, мы хотим верить в этого персонажа, что это действительно живой человек. А настоящий, живой человек ничего не играет. То есть ты должен не играть, но при этом быть другим, вот в этом-то вся сложность. Хотя это и в театре важно. Только в театре ты чуть-чуть на это давишь, а тут как бы вскользь плывёшь.

– А что из театрального опыта тебе помогало?

– «Мне моё солнышко больше не светит» из репертуара ЦСД, наверное, потому что там так спектакль устроен, что мне ничего играть не надо. А потом я уже ощутил этот момент каждый раз «здесь и сейчас», и научился им пользоваться. И когда Коляда ставил «Фальшивый купон» по Толстому, мне это помогло сделать монолог Степана Пелагеюшкина, душегуба. Я рассказываю, как перерезал 9 человек, включая детей. И рассказываю так же спокойно, как в «Солнышке». То есть я понял, как твоему персонажу надо думать на сцене, чтобы за ним было интересно следить. Я научился это делать в театре и в кино пригодилось. Я в кино всегда думаю глазами. Например, там Курочкина спрашивают: «А вы знакомы с Есениным?». Я ничего не отвечаю, просто смотрю. Но всё понятно. Оценка понятна.

– Ты снимался у Сергея Лозницы в «Донбассе» и в «Кроткой», чем, на твой взгляд, его режиссёрская манера отличается от манеры Алексея Федорченко?

– Сергей Лозница как бы более документалист, ему надо чтобы всё было по-настоящему. А Федорченко больше придирчив к картинке, он художник, прямо рисует, по 6, по 8 часов может выставлять кадр. Ему важна фактура, чтобы каждая деталь играла, была уместна. Иногда бывало я приходил на съёмки к 9 утра, а начинал сниматься не раньше двух. Но «Милая Болгария» невероятная красота, она того стоила. Очень клёвый сюжет, всё понятно и на месте, я невероятно счастлив, что снялся в таком кино, да ещё в главной роли.

– Ты вообще в кино мечтал сниматься?

– Конечно, всю жизнь мечтал. Я же в нём и снимаюсь всю жизнь. Мне лет 8 или 9 было, я иду в магазин и думаю – блин, меня ведь видит кто-то там, сверху или отсюда, сбоку. Или с холма спускаюсь, думаю, здесь бы музыку, саундтрек и чтобы меня камера вон оттуда снимала. Как бы тебе объяснить? У меня в 14 лет была кошка. Я её купил, я её привёз, я её хотел Марусей назвать. И когда её загрызли собаки, мне было очень плохо, я так рыдал, но тут же подбежал к зеркалу и начал смотреть, выбирать: как мне лучше плакать. Плакать со спокойным лицом? Плакать прям рыдать? Как набираются слёзы? В какой момент видно, что они набрались? Говорил себе: «Набирай слёзы, перестань, а теперь снова набери». Я учился плакать и не плакать, когда хочется плакать.

– Откуда у ребёнка такие познания?

– Так я с 8 лет в театральной студии. Причём не могу сказать, что я хотел актёром стать, просто по течению шёл. Меня в театральную студию отдали, вот я и занимался, я ещё и каратэ параллельно занимался. Мне, кстати, в театральной студии не очень в первый год понравилось, я ушёл. Они оттуда позвонили, сказали, что мальчики им нужны, и ваш может заниматься бесплатно. Нонна Сергеевна Чхитиа позвонила. Она, можно сказать, и поверила в меня первая, как в артиста. Это очень классная женщина, педагог, моя, можно сказать, крёстная мама в театре.

– А когда ты осознанно решил, что будешь только артистом – и больше никем?

– Когда уже в «Коляда-театре» после ЕГТИ работал. Я монтировщиком туда устроился, по совету друзей родителей. А потом Коляда позвал меня в «Букет» спички жечь. В октябре будет 15 лет, как я здесь работаю. Всё как-то само складывается. Я ведь до сих пор думаю – кем я буду, когда вырасту? Вот в этом состоянии я всегда нахожусь, а всё как-то само собой происходит. А я еду в трамвайчике и смотрю в окно. Не знаю, как объяснить…

– Хочешь сказать, ты больших усилий не прикладывал?

– По большому счёту – да. Плыву по течению, всё здорово. Я рад.

– Твоя любимая театральная роль?

– Это как спрашивать – кого ты больше любишь – папу или маму? Все роли любимые. Вот сейчас я буду играть в «Клаустрофобии» по пьесе Константина Костенко Прищепу, я всегда его хотел играть, но всё равно тоска на сердце, что Немого я больше играть не буду. Я просто обожал эту роль.

– Какие профессиональные качества, необходимые артисту, ты культивируешь сознательно?
– Мимикрия. Я люблю наблюдать за людьми. Люблю их оправдывать, копировать. Это само собой происходит. Вот я с тобой разговариваю, и я уже несколько раз считал, как ты отводишь глаза, как теребишь ушко, как ты думаешь. Я тебя уже могу сыграть.

– Ой, не надо!

– А я уже сыграю, извини. Не именно тебя, а вот эти приспособления так думать. Ты органично думаешь, у тебя глаза чуть-чуть бегают. Но ты никуда не торопишься, ты думаешь.

– Спасибо. Но давай вернёмся к «Милой Болгарии». Какой-то цельный образ Зощенко у тебя был?

– Ну, это интеллигент. Прямая спина, уважение к себе, уважение к окружающим, уверенность в манере себя держать. Я говорю не про внутреннюю уверенность, а внешнюю. Как он сидит, как думает, как наклоняется.

– Те есть ты его делал через какие-то внешние вещи?

– И внешние, и внутренние. И при этом потухший несколько взгляд. Я не разбираю такие моменты глубоко, они по наитию. У меня получается это делать, но я не разбираюсь – почему у меня получается. Поэтому я был бы так себе преподаватель. Я не могу рассказать, что я делаю, у меня получается – и ладно. В какой-то момент я понял, что мне хватило информации про Зощенко. Не надо себя пережимать. Можно бесконечно изучать и изучать, и этому предела не будет. Я же не хочу филологом стать. Есть артисты, которые таким образом с ума сходят. Если он играет обувщика, то сидит потом дома и шьёт ботинки.

– Профдеформация тебе знакома? Как работа влияет на твою личную жизнь?

– Что ещё на что влияет. Всё влияет на всё. Никакой обычной жизни не будет у тебя. Вся моя обычная жизнь превратилась в работу. Я работаю всегда, всю дорогу, это моя обычная жизнь, и я обожаю свою обычную жизнь. Работа у меня на первом месте. Я думаю, я не работаю, я получаю удовольствие. Я учу текст, я получаю удовольствие. Когда я играю, я получаю огромное удовольствие, лучше секса.

– Но учить тексты это же так скучно?

– Обожаю учить тексты! Я не текст учу, не буквы, понимаешь? То есть, конечно, я заучиваю фразу. Вот в роли Прищепы есть одна, очень сложная, Костенко круто её сделал: «А я тогда там, перед тем, когда она мне там высказалась, я ей такой стою сзади так, а у неё волосы так коротко это, и я смотрю, а у нее на солнце на шею светит». Понимаешь, драматург уже за меня сыграл. Я учу сначала саму фразу, как он строится, потому что у неё есть определенная мелодия. «Я руку такой ещё тяну так к ней». Три «т» через «е». Всё, выучено.
А Достоевского сложно учить. Учишь-учишь, потом лёг спать, проснулся на следующий день и даже не можешь вспомнить, с чего начинается. Он выёживается в каждой новой фразе. Я даже русский начал учить – деепричастные обороты, запятая. Мне понравилось именно таким способом запомнить: и – деепричастный оборот – далее по тексту ...

– Получается, вся твоя жизнь – сплошное удовольствие?

– Получается. И от этого сложно иногда становится, но опять же я через эти сложности расту и чувствую, что становлюсь ещё более прокаченным… Я сердце кому-то разбиваю, сердце разбивается у меня. И как будто все это я делаю для того, чтобы когда-нибудь сыграть. Вот начиная с кошки, которая у меня умерла, так всё и пошло. Я уже не понимаю, красиво это или не красиво, но у меня на профессиональном уровне это происходит, уже на автомате каком-то, настолько глубоко засело. Друг у меня умер в 2014 году … Как только я зашёл в квартиру и увидел мёртвое тело, сразу так – раз – ширма закрылась. И внешне я как бы вместе со всеми присутствую, будто робот на автомате существую, а внутри впитываю, всасываю, оцениваю. Я сажусь, трогаю его холодную мертвую руку и запоминаю, запоминаю это чувство, всё запоминаю. Даже не знаю, как такое назвать. Сложно описать словами: он такой глубокий, вниз опускается и падает, падает, и конца этому нет, и ты вслед за ним тянешься… И я просто смакую и вкушаю каждую секунду этого падения, как бы мне плохо ни было.
Причём, эмоции заблокировались. До меня не достучаться. А внутри идёт медленное, жёсткое осознание. Даже слёзы на глаза не навернулись, только когда домой приехал, как следует прорвало. Я вылез из-за этой ширмы. Но получилось, что смерть друга подарила мне новый способ существования на сцене. Я так на ней теперь это выкладываю хорошо. Всё, что происходит со мной, выплёскивается в итоге туда, на сцену. А иногда у меня ощущение, что мне не хватает событий в жизни: неоткуда взять материал, чтобы на сцену перенести. Мне нужны эмоции, нужно плакать, любить.

– А оттуда – сюда? Со сцены в обычную жизнь?

– Нет. Всё туда. Оттуда мне благодарность зрителей. Глаза, которые смотрят на тебя, и ты видишь, как они тебя поедают. А ты просто молчишь на поклоне, слышишь, как они все замерли и сидят. Это офигительно.

– Артист же должен относиться к себе, как к материалу? Насколько ты себя любишь?

– На все сто процентов. Начнём с этого. Ну конечно я сволочь ещё та. Но я к себе претензий не имею.

– Приступов самоедства не случается?

– Конечно, я себя жру. Но мне это нравится. Я внутри очень вкусный и интересный. И чем глубже я копну, тем больше я осознаю – какой, гад, интересный! Ещё дальше копну: просто красавчик, Костян! А вообще нас трое в голове.

– С этого момента можно поподробнее?

– Меня после этого в больничку не положат? Мы, например, мои поступки разбираем. Первый говорит: «Костя, зачем? Костян, зачем ты это сделал?». Я: «Ну, блин, захотелось!». Второй: «Ну, молодец, захотел, чего ты ещё захотел? Тебе легче стало?». «Нет, стало хуже. Теперь буду умнее». Первый: «Давай ещё подумаем об этом. Ты же опять на те же грабли встал. Зачем?». И вот так, пока я не найду какой-нибудь ответ. Но ответ я найду. Мы же работаем втроём над ним (смеётся).

– В зеркало любишь на себя смотреть?

– Нет. Я как-то редко на себя смотрю без особой надобности. Однажды на «Концлагеристах» нужно было сделать страшное лицо. Я перед зеркалом тренировался. Я люблю себя внутреннего, а не внешнего. Люблю с собой работать. Люблю свою уверенность. Люблю, когда у меня получается думать. Я люблю себя учить. Люблю учиться на своих ошибках. За внешнее я не запариваюсь, типа – ах, какой я красивый. Я себя чувствую гораздо красивей, чем выгляжу. Мне кажется, я посимпатичней. А вот когда в зеркало посмотрю, думаю – да блин! Хотя, наверное, пора уже начинать признавать, что я красивый (смеется). И заниматься потихонечку самолюбованием. Слишком долго сидел на одном месте. Всё внутри и внутри, пора выходить чуть-чуть.

(Елена Соловьёва для "Культуры Урала" сентябрь 2021)Читать дальше...Свернуть )

3 апр, 2021

"Пафюмер" в "Театроне"

Театр с абсурдопереводом

«Мы живём – это абсурд. Мы компостируем в транспорте талон – это абсурд», – в октябре 1990 года Игорь Турышев, основатель и директор малого драматического театра «Театрон», стоял перед сценой Дома актёра (тогда у них ещё не было своего помещения) и объяснял публике, что они должны увидеть в постановке по Альберту Камю.

24 марта 2021 года он снова стоял перед публикой, теперь уже в собственном зале на 50 человек, и говорил:

«Спектакль «Парфюмер» идёт у нас очень давно, и его зрители делятся на две диаметрально противоположные партии: на левую, и на правую, тех, которые принимают условия этой игры и тех, кто их категорически не принимает...».

Мне же казалось, что я вернулась в прошлое, на 30 лет назад, Игорь Турышев совсем не изменился, был так же пламенно увлечён и красноречив. Будто за стенами этого вполне уютного подвальчика в центре (угол проспекта Ленина и Карла Либкнехта) снова 90-е, по общежитиям университета им. Горького ходит книжный торговец Марс, мы выкраиваем из нищенских стипендий гроши, чтобы купить недоступных раньше Камю, Сартра, Борхеса, Маркеса, Кортасара. Впервые прочитана «Игра в классики», и Мага снова освобождает от плоти кленовый лист, оставляя только ажурную сеточку прожилок, а толком ещё незнакомый Свердловск немножко представляется (конечно же!) невиданным ещё Парижем, где есть странные персонажи, дождь, сигаретный дым и маленькие театры.

Тот дух беспечной богемности сохранился в «Театроне» по сей день. В этом есть как и определённый шарм, так и некоторые неудобства. Программки, например, вообще отсутствовали как факт, актёров по-домашнему представляла после спектакля тётушка-администратор, продающая билеты на входе. Спасибо, что в афише указан автор инсценировки. Я уважаю Василия Сигарева как драматурга, но его попытки апгрейдить роман Патрика Зюскинда не по мне. Зачем сажать Гренуя в зверинец рядом с бородатой женщиной и менять Джузеппе Бальдини, парижского парфюмера, на его вдову мадам Бальдини, которая проверяет счета с задранными юбками и съехавшим париком, пока один молодец обслуживает её сзади, а другой читает вслух газету?

Вообще заметки из газет, описывающие извращения самого разного свойства, звучат на протяжении всего спектакля, длящегося час тридцать без антракта. Вряд ли медийный фон той эпохи был столь интенсивен, хотя замысел драматурга понятен. Многомерный роман Зюскинда Сигарев сводит к уровню социального памфлета. Автора инсценировки не особо волнуют проблемы психопатологии творческой личности, в Гренуе его интересует не столько художник, сколько несчастный малый, которого «среда заела». Он показывает, как общество уродов шаг за шагом пестует своего монстра. А Юрий Селезнёв на сцене «Театрона» играет даже не убийцу, а забитого ребёнка, который так и не понимает, что с ним происходит. Иногда кажется, что артисту не хватает твёрдой режиссёрской руки, впрочем, как и всем актёрам, занятым в постановке. Меня, например, не отпускало ощущение «студенческого» театра. Декорации тоже в стиле «русского бедного»: чёрная коробка сцены, оживлённая верёвками с висельными петлями, мужской портрет в ползадника, отсылающий к античности, и расчленённые манекены. Стол на колёсиках превращался то в рыбный прилавок, где мать Гренуя произвела его на свет, то в альков вдовы парфюмера, то в клетку зверинца. Убивать жертву (Екатерина Кадочникова) уводили под белую фату-покрывало под музыку Альфреда Шнитке из «Сказки странствий».

Впрочем, молодую публику, наполовину заполнившую зал (билет стоит 500 рублей), ничего не смущало. Видимо, не прошло даром напутствие Игоря Турышева, данное перед началом.

«Много лет назад, – рассказал он, – я очень любил кино и ходил в киноклуб. Он располагался на улице Куйбышева, там, где сейчас храм. Раньше это был ДК Автомобилистов, где Леонид Фёдорович Быков, его директор, маленький человек в берете, показывал самые лучшие мировые фильмы. Однажды я пришёл на заседание кинокулуба, лет мне было 14 или 15, сел. Вышел Леонид Фёдорович и говорит: “Ребята, сейчас вы увидите фильм Андрея Тарковского "Сталкер". Вы ничего в этом фильме не поймёте. Но если даже вы ничего не поймёте, попробуйте почувствовать, попробуйте подышать вместе с героями". Когда "Сталкер" кончился, я выдохнул – понял. С тех пор я знаю, что фильм для зрителя – это работа, театр — это тоже работа, потому что спектакль играют не только артисты на сцене, но и зрители. Актёры слышат, как зал дышит, как воспринимает, какая в нем атмосфера».

Кстати, я собираюсь сходить в «Театрон» ещё раз: на премьеру спектакля «Тайна Марии Каллас» (по мотивам фильма «Каллас навсегда»). Иногда ведь и самому себе сложно объяснить, почему тянет в то или иное место.

29.03.2021
https://uralcult.ru/persons/theatre/i119870/?fbclid=IwAR01ipTcaG_uSA0gghUucBYonZkmfFmAFABKgpYT_7b54MiflU9ywjehLDY


"Неважно себя чувствую" Театральная платформа в Центре

Герой нашего времени?

Иногда впечатления от спектакля складываются не только из действий, происходящих на сцене. «Ельцин центр», например, расположен чуть на отшибе и, пока бежишь к нему от улицы Ленина, вдоволь нахватаешься панорамных видов заснеженной набережной и холодных отражений в стёклах небоскрёбов ЕКБ-Сити. Внутри самого зиккурата (никогда не могла отделаться здесь от пелевинских ассоциаций) вечером в понедельник безлюдно. Хайтековские чертоги Снежной королевы. Того и гляди – заставят сложить из льдинок слово «Вечность».

Театральная платформа «В Центре» на пятом этаже. Высокая концентрация уважаемых театральных людей в холле сама по себе свидетельствует если уж не об успехе грядущей премьеры, то о качестве творческого эксперимента, который здесь осуществляют. Спектакль «Неважно себя чувствую» именно что эксперимент. В программке обозначено «По мотивам произведений и дневниковых записей Даниила Хармса и его окружения».

Обстановка, в принципе, располагает. Помещение на 30-40 зрителей, «ламповый» торшер из семидесятых, сценическое возвышение и занавес в духе Красной комнаты Дэвида Линча. Структура постановки (час тридцать без антракта) незамысловата. На фоне занавеса в круге света в белой рубашке сидит Константин Итунин и тянет с перебивками монолог, без особого блеска стилизованный под рассказ Хармса «Утро», каждый раз начинающийся словами: «Сегодня я проснулся в два часа дня». Вариации унылого отчёта невелики: молодой герой себя всегда неважно чувствует, не находит сил найти работу, выйти к друзьям, даже для того, чтобы занять денег, питается макаронами вперемежку с дешёвым пивом.

Его время от времени в разных комбинациях настойчиво перебивают четверо: мужчина в сандалиях и носках (видимо, некий намёк на «обывателя русского-обыкновенного»), модный вьюнош с платочком под цвет занавеса в кармане клубного пиджака, секс-дива в чёрном вечернем платье и смешная девушка Лиза. Понятно, что они олицетворяют некие активные формы жизни.

Если что-то и есть в постановке от Хармса (ну, как я его понимаю, не претендуя на объективность), то это игра обаятельной, угловатой Лизы Неволиной, которая и поёт, и двигается, и читает с той мерой отстранённости и абсурдности, которая присуща текстам великого обэриута. Остальные персонажи как-то совсем из другой тональности, а местами и вовсе дидактически нагружены не хуже од Василия Тредиаковского. Герой Итунина в финале, кстати, срывается на крик, перечисляя все громкие политические события недавнего времени, приправляя их трупами сталинских времён и пентхаусами нынешнего правительства. Но лично для меня осталось загадкой, что же он имел сказать? То ли всё им перечисленное довело его до пьянства, депрессии и социальной апатии, то ли он в потенции будущий гражданский активист? И в следующий раз, проснувшись уже не в два часа дня, а пораньше, решительно выйдет на митинг?

Была и ещё одна авторская задумка, мною с лёту не дешифрованная. В программке указаны авторы текста: Владимир Антипов и Алексей Забегин. Указаны авторы постановки: Алексей Забегин и Владимир Антипов. Я понимаю, что за свет отвечает Тая Сапурина, за звук Владислав Балин, постановочной частью заведует Максим Шкурин. Но вот кто из артистов Ильдар Гарифуллин, а кто Дмитрий Михайлов, я не поняла. Весь состав участников просто перечислен через запятую. Слава богу, я знакома с Лизой Неволиной, Костей Итуниным, а Варвару Брылину помню по ЦСД. Методом исключения можно предположить, что за фортепиано Алина Ежакова.

Впрочем, ситуацию несколько прояснила Наталья Санникова, руководитель Театральной платформы:

«Это постдраматический театр в чистом виде, обозначаются типы, а не характеры. Герой Кости - что он такое? Вряд ли персонаж должен вызывать сочувствие или сострадание. Герой нашего времени. В нем пустота. Пассивная. В Зилове была активная, а здесь пассивная - устал, выдохся, неважно себя чувствует…»

Автор Елена Соловьева, фотографии предоставлены пресс-службой Ельцин Центра

17.03.2021. https://uralcult.ru/persons/theatre/i119384/?fbclid=IwAR0ALE2GfuccNjO4WfILHlkrNDJlp0wxiBEwWGpa_68jwOMuBNZ8HF27fRc

Дед Шанель




Предыдущие 10

Апрель 2022

Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Трансляция

RSS Atom
Разработано LiveJournal.com